Анатолий Гаврилов, Павел Елохин | Виолончель

Прохладно, даже холодно.

Вчера порхал первый снег.

Отопление ещё не дали.

Солнце появилось и тут же скрылось.

Каркают вороны.

Нужно смазать дверные петли, навести порядок на балконе и вывезти с дачи все, что могут украсть.

В клубах пыли появляется дворник Володя. Он разметает осенний мусор, закуривает «Беломор» и долго смотрит в мутное небо.

Живёт он в кривом шлаконабивном домике, старый сад запущен, уборная вот-вот завалится.

Он пишет стихи.

Например:

Как настали холода,
Не успели вспомнить даже,
Стала каменной вода
В складках лунного пейзажа.

Где причмокивала грязь
И прокручивались шины,
Ходит ворон, чёрный князь,
По камням замёрзшей глины.

Воду мёртвую клюёт,
Ничего не понимая,
А над ним зима поёт
Страшно, как глухонемая.[1]*

Докуривает, скрывается в предзимней мгле.

Солнце появилось и тут же скрылось.

Летом собирался съездить в свой металлургический Мариуполь, но не получилось.

Дверь скрипит.

Нужно найти пузырёк с машинным маслом и смазать дверные петли.

Стал искать и наткнулся на водку, и выпил.

Мариуполь, море, когда же я вас увижу?

Ave mare, morituri te salutant!

Здравствуй, море, тебя приветствуют обречённые на смерть!

В батарее забулькало.

Значит, готовятся дать тепло.

Соседка выходит из подъезда, подходит к берёзе, снимает тапочки, босая стоит на холодной земле, гладит берёзу, глаза закрыты, губы шевелятся.

Далее Альфред Шнитке пишет, что он пытался погрузиться в глубины обертонового спектра вплоть до тридцать второго тона и далее.

Отвалилась дужка очков, винт не нашёл, примотал её скотчем.

Музыка Петра Ильича Чайковского широко используется в джазе.

Певец Майкл Джексон говорил, что самое большое влияние на него оказал Чайковский: «Если вы возьмёте, например, «Щелкунчика», то увидите, что каждая мелодия там —это хит, все до единой».

Памятник Чайковскому стоит в скверике, что рядом с рынком «У Чайковского».

Поздним зимним вечером, после посещения рюмочной «День и ночь», идя домой, я остановился у памятника, закурил, задумался, уснул и был доставлен домой неизвестным мне человеком.

Снова забулькало в отопительной системе.

Значит, скоро дадут тепло.

А пока выпьем ещё немного, чтобы не было так холодно, а потом снимем с шифоньера пыльный аккордеон и немного помузицируем.

Что-нибудь, как-нибудь.

Что-нибудь под это бульканье воды в отопительной системе и назовём это, допустим, «В ожидании тепла».

Забулькало, хлопнуло, засвистело —утечка воды в фитинге.

Подставил таз, стал искать в кладовке хомут, разбил бутылку с олифой, поскользнулся на этой олифе, ударился головой о дверной косяк, пошатнулся, удержался, побежал в тапочках в соседний дом, в подвал, в мастерскую сантехников нашего жрэпта, лестница вниз крутая, тёмная, свалился вниз, открыл тяжёлую железную дверь и увидел бригадира Евгения Харитоновича и слесаря Мишу. Бригадир жарил картошку, а слесарь лежал на полу, отвернувшись к стене, и я крикнул про утечку в отопительной системе, на что огромный, с румянцем, бригадир, с наслаждением нюхая пар картошки, сказал, что обязательно посмотрим и устраним, но сначала покушаем картошечки и селёдочки, и стал разделывать селёдку, резать огурцы и хлеб, и поставил на стол огромную жаркую сковородку с картошкой, и открыл крышку и с наслаждением погрузился в пар, и открыл бутылку водки, и жизни в нем было на троих, и он пригласил меня к столу, и мы стали выпивать и закусывать, а слесарь Миша лежал на полу, бормотал в духе Джойса, вскрикивал и пердел.

А Евгений Харитонович ещё более разрумянился и раздёрнул грязную штору, и вдруг в тусклом свете подвала вспыхнул необыкновенный свет — свет виолончели, лежавшей на водопроводных задвижках и трубах, и Евгений Харитонович постучал по ней ногтем, и она глухо отозвалась…

«Инструмент раритетный, — сказал он, — нуждается в реставрации, и я это сделаю! У неё очень длинная и богатая история, но, извини, я тебе её не скажу… я… я роман хочу написать об этом!

Я…и я это сделаю!»

«Расскажи вкратце», — предложил я.

«Виолончель эту сделал мариупольский грек Трахеостопулос. Он попал в безвыходную ситуацию, и не по своей воле, а по неодолимой тяге греческого горячего организма. Понравилась ему жена капитана сухогруза «Егор Препэлыця», и тайно проник он в капитанскую каюту, пока тот улаживал дела в пароходстве, торговом представительстве, с плавным переходом в ресторан и бордель, про что супруга его досконально всё знала, а оттого и привела шипящего, раскалённого грека, и бурные ласки в каюте сбросили сплетённые их тела с двуспальной койки на футляр с дорогой виолончелью, ни футляр, ни виолончель не уцелели, и завершившие цикл соития любовники, печально обнявшись, сидели над развалинами инструмента, вопрошая друг друга, что же делать, а что делать, делать новую, деваться некуда, и смастерил Трахеостопулос виолончель не хуже, а может, украл или выменял на что-нибудь ненужное, но только к утру, как проспался капитан сухогруза в борделе и, побрившись у мадам — знак её особого расположения — и закусив на утреннем ветру под хлопающим тентом припортового ресторанчика тремя шкаликами её, родимой, под лоснящуюся малосольную севрюгу с хреном, россыпь болгарских маринованных маслин и тарелку квашеной капусты, не считая двух стаканов рассола, виолончель была уже на месте, и только чехол выдавал ночные каютные неистовства другим, незнакомым оттенком серого, впрочем, капитан оттенков не различал, он увёл сухогруз в Манчестер, супруга, ублажённая греком, счастливо затихла, не устраивала сцен, что устраивало капитана как нельзя более, из Манчестера в Константинополь шли с грузом марганца и селитры, и тут разразилась война, застряв в длинной кишке Дарданелл, сухогруз конфискован был турецкой канонеркой «Башибузук-Оглы», имущество описано, команда интернирована, виолончель очутилась на пёстром афинском базаре и, повалявшись, как Человек в Футляре на пляже, под палящими лучами Эллады, была продана возвращавшемуся из негостеприимной Одессы зуаву в клоунской форме, который, будучи обуреваем послевоенным психотравматическим синдромом и недолеченным триппером, приобрёл немало и других бесполезных вещей: седло с полным сбруйным набором, писчий прибор, шкатулку с бесчисленным числом отделений, и всё это вместе с виолончелью очутилось в Париже, куда пробрался зуав, мечтая осесть близ Монпарнаса, но пришлось ему круто, устроился грумом к сбежавшему из Гороховца помещику, постепенно распродавал причудливое своё имущество, чтобы покупать любимое лакомство — пикули, без которых не мыслил жизни, и виолончель очутилась в полутёмном бедном ломбарде, куда стаскивал беднеющий люд всяческий хлам, и годы шли, шли и шли, не выкупленная виолончель привычно таилась в углу подсобного помещения, пока однажды русский хозяин ломбарда, отдавший внука в музыкальную школу, не вытащил вдруг её из чехла и не сказал: «Вот, Алексей, учись, голуба; глядишь, и выйдет толк из тебя», Алексей был прилежен, но звёзд не хватал, в период заигрываний советского строя с Европой, в начале шестидесятых, посетил со своим инструментом в составе струнного секстета столицу СССР, после концерта, не имея привычки, выпил чересчур много, и местный лабух Костецкий подменил его инструмент своим, Костецкий уехал к себе во Владимир, а вскоре и умер, и вот она, красавица-виолончель», — и мастер нежно погладил женственный изгиб её обечайки.

И вдруг он так стиснул меня, что я выпустил газы и потерял сознание.

[1]          Автор стихотворения Владимир Пучков

Анатолий Гаврилов, Павел Елохин

Об авторах

Гаврилов Анатолий Николаевич
Гаврилов Анатолий Николаевич родился в 1946 году  в Мариуполе. Работал на заводах и фабриках. Заочно закончил Литературный институт им. А.М.Горького. Печатался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Волга», «Енисей» и др. Автор книг: «Старуха и дурачок», «В преддверии новой жизни», «К приезду Н.», «Весь Гаврилов», «Берлинская флейта», «Вопль вперёдсмотрящего». Переведён на английский, немецкий, шведский, финский, испанский, венгерский, китайский языки. Лауреат премий Андрея Белого и А. П. Чехова.
Живёт во Владимире.

Елохин Павел Владимирович
Елохин Павел Владимирович родился в 1958 году в Челябинске. Учился в МГУ и Кишинёвском университете, защитил кандидатскую диссертацию по философии, работал в Академии наук Молдовы. В 1998 году переехал во Владимир. Печатался в областной периодике, альманахе «Владимир», журнале «Литера_Dnepr» (г. Севастополь),  альманахе «Лёд и пламень» (г. Москва).
Живёт во Владимире.